Убегая из детства, я не успел сказать Григорию Гееру "Спасибо"...

Мое знакомство с Григорием Израилевичем Геером произошло в 1967 году. В ту пору мне было 10 лет. В Стрельне не было дворцов-домов пионеров, поэтому вся досуговая и культурная жизнь для стара и млада проходила в местном Доме Культуры, который у нас носил имя А.Вермишева. При ДК работало большое количество различных кружков, рассчитанных на все возрастные категории. Бальные и народные танцы, хор, вязание, кройка и шитье, пропахнувшие ацетоном и клеем рапид авиа- и судомодельные кружки, струнный и духовой оркестр.

Как и большинство мальчишек того времени, после окончания занятий в школе, я был предоставлен самому себе. Увлечений у меня на то время практически не было. Просто собирались небольшими компаниями и организовывали мальчишеские вылазки по паркам - Орловскому, Константиновскому и даже Михайловскому, который по нашим понятиям находился довольно далеко. Лазили по развалинам, искали каски и оружие, патроны и порох… Зимой играли в хоккей во дворе или под мостом у водопада (туда не попадал снег и не приходилось расчищать и заливать площадку); летом гоняли мяч во дворе; безуспешно пытались научиться играть в лапту, вооружившись крышками от бачков для отходов; сражались на мечах, сделанных из заборного штакетника; лазили по деревьям; подворовывали яблоки в саду у дяди Яши рядом с баней. Обыкновенное детство.

Развлечений было не так много, но было и то, что запомнилось. Очень часто на площадке перед Львовским дворцом проводились воздушные бои между кордовыми самолетами, которые мастерились в местном кружке по эскизам из каких-то журналов. Они укомплектовывались моторчиками, работавшими на спирту, управлялись через соединенные с крылом тросами и могли выполнять самые различные фигуры пилотажа. Самолеты с ревом гонялись друг за другом и пытались срезать прикрепленные к ним ленточки. Зрелище было красивое, и я записался в авиамодельный кружок. А уже через месяц понял, что смотреть и делать это разные вещи.

Возможно, я бы еще долго искал себе занятие, если бы не совершенная случайность. В нашем классе появился новый ученик – Леша Зызов, и однажды я его увидел с футляром от трубы. Кто из нас в детстве не мечтал подудеть в пионерский горн или постучать на красном барабане? А здесь был не просто горн, а настоящая труба с клапанами! На мое «дай подудеть» он ответил категорическим отказом, но пригласил прийти на репетицию оркестра и пообещал, что там у меня будет возможность «надудеться» вдоволь. Так я оказался в духовом оркестре. Отбор был недолгим, высокий худощавый дяденька с необычным именем "Григорий Израилевич" попросил меня что-нибудь спеть, затем повторить заданный ритмический рисунок, и все! Он выдал мне в пользование инструмент со странным названием «альтушка», объяснил, как извлекается звук и отправил домой для отработки.

Счастью пацана не было предела. Придя домой, пока не было родителей, я приступил к тренировке и в течении часа пугал весь наш небольшой трехэтажный дом на 36 квартир у водопада ужасными звуками, которые возвещали о рождении нового музыканта. Мне казалось, что чем громче я дудел и перебирал пальцами по клапанам, тем лучше у меня получалось. Уверен, что не все соседи были со мной согласны и обрадовались моим первым музыкальным пассажам, но мое издевательство они стойко переносили в течении нескольких дней.

Надудевшись вдоволь и устав в конец от своих домашних «репетиций», в назначенный день я пришел демонстрировать достигнутые результаты к Гееру. По первым звукам он сразу оценил страдания моих соседей, пожурил за излишнее стремление к извлечению звука на максимальной громкости, но в кружок принял, и начались мои учебные будни. Я и еще несколько ребят начали постигать азы музыкальной науки в подготовительной группе.

Сейчас я удивляюсь, как Григорию Израилевичу хватало терпения и педагогической выдержки научить нас нотной грамоте, шаг за шагом увязывая теорию и практику. Тон, тон, полутон, три тона, полутон. Бемоль, бекар, диез. Целая, половинка, четвертушка, восьмушка, шестнадцатая. Музыкальные ключи, тональности, аппликатура, первые познания музыкальных терминов и итальянского языка, цифры, репризы, фонари, ферматы, легато и т.д. За короткий срок Григорий Израилевич умудрялся научить нас всем этим премудростям, и уже через несколько месяцев мы, те кто не бросил занятия, играли не только марш «Учись играть», но и постепенно подключались к репетициям основного состава.

Первое мое публичное выступление в составе оркестра состоялось на предновогоднем концерте. Были страх и дрожь в коленях, но со своей задачей - не навредить - я справился и после концерта принимал похвалы от родителей и знакомых.

Репетиции проходили три раза в неделю: среда, суббота, воскресенье. Я быстро научился играть несложные партии группы аккомпанемента, куда входили бас, два альта и тенор, и уже на первомайской демонстрации гордо шагал в составе оркестра. Ребята постарше успевали втихаря пострелять из рогаток по воздушным шарикам, но я на такие мелочи не отвлекался!

А затем наступило лето. По установившейся традиции, наш оркестр выезжал на всё лето в пионерский лагерь «Ладожец», который был одним из лучших в Ленинграде. Он располагался всего в нескольких километрах от Вагановского спуска легендарной «Дороги жизни». Те, кто уже побывал в этом лагере, взахлеб рассказывали о том, как там здорово, будоража мое воображение упоминаниями о линейках, походах и кострах. Григорий Израилевич готовился к поездке очень тщательно: формировал состав оркестра, встречался с родителями, готовил нотную базу. Ответственность, которую он на себя возлагал, была очень высока. Держать в узде 15 сорванцов было непросто, а с учетом того, что один мальчишка страдал эпилепсией, еще и смело. Но Григорий Израилевич не был бы самим собой, если бы его это остановило. И вот наступил день, когда нас привезли на автобусе к Финляндскому вокзалу. У памятника Ленину на площади перед вокзалом родители «сдавали» детей на руки пионервожатым и воспитателям. Специальной электричкой эту шумную ватагу детей довозили до станции «Борисова Грива», а далее, на оборудованных грузовиках, перевозили в лагерь.

 

Пионерский лагерь «Ладожец» находился в ведении Ленинградской Военно-морской базы и принадлежал профсоюзу работников ВМФ, поэтому обычно его провожал на Финляндском вокзале военно-морской оркестр, но в тот год оркестр оказался в каком-то то ли отпуске, то ли отъезде, и роль «военно-морского» оркестра возложили на нас. Нам выдали тельняшки, белую робу, гюйс, нарукавную эмблему с изображением лиры и белые чехлы от бескозырок. Все было настоящее - морское, военное! Я ловил на себе чужие взгляды и делал вид, что форма для меня дело привычное, а в душе не мог сдержать радости!

Путь от железнодорожной станции до пионерлагеря занял около получаса. Старшие ребята обращали внимание новичков на основные путевые «вехи», выкрикивая: «Смотри, это Разорванное кольцо!», «О, Кокорево проезжаем!», «А это магазин!», «Голубая дача!». Так мы доехали до центральных ворот и оказались на территории лагеря.

Лагерь располагался в сосновом лесу на берегу Ладожского озера. Береговая линия представляла собой бескрайний песчаный пляж, а громадная территория была огорожена невысоким заборчиком, который без труда можно было перепрыгнуть. Но для порядка имелись ворота с постами, на которых в дневное время стояли пионеры дежурного отряда и делали вид, что охраняют территорию. Все ворота имели названия: «Центральные», «Морские» и еще двое ворот под общим названием «Лесные», но под разными номерами.

В «Г»-образном главном корпусе, который располагался в центральной части лагеря рядом с площадкой для построений и торжественных линеек, нам было отведены две огромные спальни, комната для репетиций и хранения инструментов, комната для Григория Израилевича и его жены Ирины (она числилась воспитателем).

«Ладожец» был уникальным пионерским лагерем. Все отряды, а их число доходило до 15-16 в разные смены, располагались в отдельных зданиях. В каждом отряде на попечении пионервожатого и воспитателя находилось по 30 человек, т.е. общее число детей достигало почти 500 человек! Старшие отряды имели тематическое названия и соответствующую направленность. Самый старший – 1 отряд – назывался «Отряд моряков», за ним шли «Спортсмены», «Туристы», «Артисты», «Пожарные», «Юные техники» и «Юные натуралисты», остальным отрядам достались только номера. Духовой оркестр являлся самостоятельной независимой единицей, но для участия в конкурсах и соревнованиях нас «приписывали» к отряду «Артистов», в котором были одни девчонки. Мы не возражали.

 

Я и сегодня уверен, что детский духовой оркестр и его строгий с виду, но невероятно добродушный и обаятельный дирижер остались в памяти у всех, кто был эти годы в «Ладожце». (Я был в лагере 5 раз, с 1968 по 1972 год). Лагерь просыпался и ложился спать под звуки горна, вернее, под звуки трубы, которая играла сигналы «Подъем» и «Отбой», а также зазывала в столовую или на построения по тревоге. Роль горнистов исполняли, конечно же, мы, а для того, чтобы сигналы были слышны на всей территории, двум «горнистам» приходилось каждый раз бегать за двести метров в дальнюю часть лагеря к футбольному полю. Но сигналы горна были самой простой нашей «нагрузкой».

После зарядки и перед отбоем весь лагерь выходил под звуки марша на построение для поднятия и спуска флага. Поднятие флага было почетной обязанностью, доверялось достойным и сопровождалось пионерским салютом всего лагеря под звуки фанфар. В нашем исполнении, конечно.

Проход отрядов на построение сопровождался каждый день новым маршем. Сейчас трудно вспомнить названия всех маршей, которые мы исполняли: «Триумф», «Егерский», «Колонный», «Нахимовцев», «Победы», но самым любимым для всех был марш «Прощание Славянки». Его мы часто исполняли по просьбе моряков срочной службы, которые обслуживали лагерь, содержали в готовности морской эллинг с лодками, учили всех вязать морские узлы и мечтательно ждали, когда этот марш прозвучит для них в качестве дембельского. Но были и другие марши, заготовленные на особые случаи: если какой-нибудь отряд серьезно провинился, его ставили в колонну самым последним и он заходил на линейку под «Чижика-Пыжика» и смех всего лагеря.

Для Григория Израилевича лето в пионерском лагере было самым плодотворным временем для работы над нашими талантами... Каждый день он без устали проводил по две репетиции, на которых мы разучивали репертуар на все случаи жизни. Кроме маршей, которых мы исполняли великое множество, готовился концертный материал, включавший в себя и классический репертуар. Каждое новое разучиваемое произведение обязательно предварялось рассказом о его авторе или истории появления. Именно Григорий Израилевич познакомил нас с такими именами как Чайковский и Римский-Корсаков, Верди и Иоганн Штраус (сын), ведь в нашем репертуаре были и «Неаполитанская песенка» из «Лебединого озера», и «Песня варяжского гостя» из «Садко», и «Марш победителей» из «Аиды», и «Персидский марш»… А еще были песни военных лет и старинные вальсы, песни советских композиторов и политические шлягеры того времени… Не буду утомлять – репертуар был громадным, одного перечисления тематик хватило бы на целую страницу… А теперь вспомните, что в то время не было ксероксов, принтеров и интернета, поэтому весь этот нотный материал ему нужно было найти! Да, какая-то часть нот была печатной и приобреталась в специализированных нотных магазинах, но большинство нот были переписаны для всех инструментов Григорием Израилевичем от руки! Иногда он доставал партитуру «на прокат» у коллег и аккуратно разносил все партии по блокнотам или отдельным листам, но часто нужных нот просто не было, и ему приходилось расписывать все партии из головы. Конечно, у него был абсолютный музыкальный слух, он все слышал и легко раскладывал музыку на партии, но это он мог делать только в свободное от работы с детьми время, которого мы ему не оставляли. На эти детали я обратил внимание много позже, лет через пять-шесть. А тогда я всего лишь восхищался его мастерством, когда Григорий Израилевич, заметив ошибку в нотах, ловко и аккуратно исправлял ее при помощи бритвы, резинки и карандаша.

По субботам и воскресеньям в лагере были танцы. В качестве разогрева, перед нашим появлением гоняли пластинки через ужасный проигрыватель в металлическом корпусе со скверным звуком. Роль акустических колонок выполняли уличные «колокольчики», которые даже речь искажали до неузнаваемости, не говоря уже о музыке. Возможно, они предназначались для объявления воздушной тревоги, но за неимением лучшего… Короче, нас на танцах всегда ждали! Живой звук обеспечивал успех любому нашему выступлению, да и репертуар был на любой вкус. Были твисты и чарльстоны, вальсы и польки, гопаки и популярные мелодии из фильмов, с удовольствием плясали под «Летку-Еньку», «Черного кота», «Маленького пушистого котенка» и «Сиртаки», но все без исключения обожали блюзы Гершвина, особенно «Summertime». Частенько Григорий Израилевич выполнял заказы от «фанатов» и тогда в нашем репертуаре появлялось что-нибудь новенькое, совершенно свежее. В оркестре существовала традиция – отпускать кого-нибудь из числа музыкантов на танец и ребята постарше этим часто пользовались. Через несколько лет этой возможностью начал пользовался и я: соблюдая «пионерское расстояние», гордо топтался на месте с понравившейся мне девчонкой. А бывало, кто-нибудь из вожатых или воспитателей приглашал на танец Григория Израилевича, и тогда дирижерская палочка вручалась на время кому-то из нас. Это было очень почетно!

Но не только музыка занимала наше время в лагере. Существовало «наше» время, когда весь «Ладожец» погружался в дневной сон – тихий час (на нас негласно не распространявшийся) - и мы обретали свободу. Не привлекая особого внимания, мы уходили в лес, купались в Ладоге, собирали грибы и ягоды, но чаще лазили по ДОТам, вышкам и землянкам. Уникальность «Ладожца» была еще в том, что он располагался на территории бывшего казарменного городка 101-й Отдельной дальнобойной батареи береговой обороны, позиции которого располагались сразу за забором недалеко от «Лесных ворот № 1». Роль этой батареи в истории обороны Ленинграда достойна отдельного рассказа, поэтому я коротко отмечу, что именно 101-я Отдельная дальнобойная батарея в сентябре 1941 года не позволила немецкой армии переправиться через Неву и выйти на западный берег Ладоги. 101-я не дала фашистам соединиться с финской армией и плотно замкнуть кольцо блокады. Благодаря этой батарее удалось сохранить разрыв в 60 км между вражескими армиями и организовать на этом промежутке «Дорогу Жизни».

Так вот, о ДОТах. Это были бетонные укрепления, представляющие из себя три орудийных дворика, подступы к которым прикрывались шестью пулеметными амбразурами, по две на орудие. Каждый орудийный дворик имел самостоятельный вход в укрытие и сообщался со всеми внутренними помещениями, состоящими из пулеметных отсеков, отсеков для хранения боеприпасов, продуктов жизнеобеспечения и отдыха гарнизона. В некоторых помещениях находились залитые водой квадратные колодцы со ступенями-скобами уходящими вниз. Говорили, что эти колодцы соединяются через подземные ходы с такими же колодцами, находящимися на территории лагеря и в лесу. Действительно, аналогичные квадратные колодцы встречались и на территории лагеря, и недалеко от бетонных бункеров-хранилищ в ста метрах от батареи, и рядом с бетонной вышкой управления огня. О вышке стоит сказать отдельно, таких вышек нет больше нигде. На четырех бетонных опорах высотой около шести метров находился ДОТ с пулеметными амбразурами, а на верхней части ДОТа имелись еще и крепления для орудия. В километре от этой вышки располагалась еще одна вышка, но она была немного проще – плоская орудийная площадка, поднятая на такую же высоту. Кроме перечисленных сооружений были еще разбросанные по лесу бетонные бункеры-хранилища, остатки окопов и обрушившихся землянок. Можно представить восторг и землеройные способности пацанов! В один из дней мы нашли в воде недалеко от берега остатки авиационного пулемета и самолетный двигатель!

Но большее удовольствие мы получали от Ладоги. Позагорать на мелком песке и накупаться до синевы в мелкой прибрежной полосе было для нас высшим наслаждением.

 

Однажды Григорий Израилевич договорился с директором лагеря, Азаркевичем Аркадием Борисовичем, о ночной рыбалке для нас! Неизвестно откуда нашлись удочки, в сплошном песке мы умудрились накопать червей, на кухне раздобыли картошку, лук… Вечером, после отбоя, на трех лодках, "тузики" это были или "ялики" – не помню, в сопровождении моряков-срочников и Григория Израилевича, мы на веслах отошли от берега метров на 400 и расположились на каменной гряде. Как нам объяснили, там на дне лежала затопленная баржа с камнями. Даже если бы мы поймали на всех одного пескаря – нам и его хватило бы на уху! Волн в тот вечер практически не было, и в прозрачной воде можно было даже разглядеть, как рыба съедала червя, получалось, что и поплавок был не особенно нужен… Через два часа мы уже были на берегу, плевались рыбными костями из настоящей ухи и, обжигаясь, грызли угли от сгоревшей (запечённой) в костре картошки. Этот вкус я помню до сих пор!

А еще были «Зарницы» и походы до крепости «Орешек», концерты и спортивные соревнования, день Нептуна и прощальный пионерский костер. Но все это проходило в промежутках между репетициями.

Домой мы вернулись окрепшие во всех смыслах – здоровые, загорелые и повысившие исполнительское мастерство.

...Наступила осень, а с ней и новый учебный год. Если в школе «текучки кадров» не было, и состав класса сохранялся практически неизменным, то духовой оркестр постоянно подвергался «сезонному» омоложению. Как правило, оркестр покидали ребята, окончившие восемь классов, и Григорий Израилевич уже в сентябре начинал готовить новую смену. Я уже не помню, писал ли я в тот год школьное сочинение на тему «Как я провел лето», но то что я рассказывал «на эту тему» во дворе и в классе – это точно. Рассказывал, видимо, азартно. Сейчас, рассматривая фотографию нашего оркестра 1971 года, я подсчитал, что из восемнадцати человек, шестеро учились со мной в одном классе и восемь – жили в моем дворе.

 

У Григория Израилевича начались занятия с новичками, но перемены коснулись и меня. Альтушка, на которой я играл - это самый простой духовой инструмент в оркестре. Довольно крупный мундштук и откровенно не сложные партии аккомпанемента в пределах одной октавы делали альт удобным для начального обучения, но через год его обычно заменяли на новый инструмент, чаще на трубу, иногда на тенор или тромбон. Я уже настроился на трубу, как вдруг Григорий Израилевич предложил мне освоить самый красивый и загадочный духовой инструмент – валторну. Будучи сам валторнистом, он относился к этому инструменту по-особенному, с невероятным теплом. Действительно, по красоте звука и диапазону звучания валторне нет равных. Она во всем отличается от других духовых инструментов: круглой как охотничий рожок формой, самым маленьким по размеру мундштуком, расположением вентилей под левую руку, широким раструбом, направленным вниз и назад, а в довершение всего – и оригинальной аппликатурой (для простоты мы говорили «пальцовкой»). Но даже на этом отличия игры на валторне не заканчивались. Партия записывалась в альтовой тональности, не совпадающей с тональностью валторны, поэтому нужно было научиться транспонировать «на лету» и играть на тон ниже написанного. Учитывая, что партии валторны часто перекликаются с баритоновыми и басовыми партиями, а иногда имеют и свои сольные - играть стало сложнее, интереснее, да и ответственность возросла.

Я довольно быстро освоил новый инструмент и вскоре даже добился появления «бархатного» звука. Но тут произошел случай, который мне долго не хотелось вспоминать. Григорий Израилевич начал готовить меня к сольному выступлению. Классическим соло для трубы во всех духовых оркестрах является «Неаполитанская песенка», и наш оркестр не был исключением. Солисты-трубачи практически все исполняли ее, сменяя друг друга. Но Григорий Израилевич очень хотел, чтобы я разучил для сольного выступления «Серенаду» Шуберта, которую нужно было исполнять не с оркестром, а под аккомпанемент рояля. Мы совместно с ним разучили партию, провели несколько репетиций с концертмейстером, все было хорошо, но когда пришло время выступления, я очень сильно разволновался. Не знаю, каким чутьем Григорий Израилевич разглядел мое состояние и сделал то, что запомнилось на всю жизнь. Он не стал на меня давить или как-то настраивать. Он просто подошел, улыбнулся и предложил: «Хочешь, сегодня я за тебя сыграю?» Я протянул ему инструмент, и он вышел вместо меня на сцену. А я стоял за кулисами и с замиранием сердца и благодарностью слушал, как учитель за меня играет… Мне было очень стыдно и неловко… А самое главное - это осталось между нами. Со временем страх ушел, просто на тот момент я оказался еще не совсем готов. А «Серенада» Шуберта до сих пор является одним из моих любимых произведений, и я до сих пор могу сыграть ее. Но теперь уже только для себя – звук потерян…

 

1969 год для оркестра оказался очень значимым. К этому времени духовой оркестр Геера был уже хорошо известен в городе. Мы часто выступали в различных дворцах культуры – им.И.Газа, им.Первой Пятилетки, в ДК пос. Володарского, особенно часто проходили наши концерты в Петродворце – в зале Большого дворца, в санатории «Петродворец», в Нижнем парке на летней эстраде возле фонтана «Грибок», на площадке возле фонтана «Тритон» и даже на Воронихинской колоннаде у Самсона. К тому времени нам пошили единую форму – фиолетовые курточки с накладными карманами и белыми воротничками, и мы смотрелись очень цивилизованно.

Запомнился забавный случай, в тот день мы выступали в Летнем саду. Репертуар для выступления был подобран под стать старому парку, и, когда раздались первые звуки духового оркестра, площадка перед ажурной беседкой быстро заполнилась посетителями. Народу собралось так много, что были заполнены все прилегающие дорожки. Но даже в такой тесноте было оставлено пространство для вальсирующих пар. Конечно же, звук духового оркестра в парке - это явление завораживающее. Публика была в восторге, и нас долго не отпускали, благо у Григория Израилевича был заготовлен большой запас нот. А когда выступление все-таки закончилось, и мы разбрелись по Летнему Саду, где-то у памятника Крылову мы услышали, как одна бабушка, указывая на нас своему внуку, говорила: «Смотри, это ребята из школы одаренных детей!» Это нас очень позабавило, но разубеждать ее мы не стали.

1969 год был значимым еще тем, что в это время шла подготовка к празднованию 100-летия со дня рождения Ленина. К этой дате приурочивали все и вся, начиная от открытия новых парков и станций метро, и заканчивая различными конкурсами и соревнованиями. В Ленинградском доме художественной самодеятельности на Рубинштейна проводился конкурс на звание лучших коллективов, в котором мы не только приняли участие, но и завоевали первое место среди духовых оркестров Ленинграда и Ленинградской области. Более высокой награды в то время получить было невозможно и звание Лауреата для Григория Израилевича было высшей оценкой его труда. Нам всем выдали лауреатские значки, и мы с гордостью их носили. Этот значок виден на лацкане пиджака у Григория Израилевича на одной из фотографий в «Ладожце».

 

А для нас, для мальчишек и девчонок, к тому времени у нас в оркестре были две девочки, было высшей наградой выступление по телевизору, когда оркестру была посвящена целая передача. Она выходила в эфир в записи, поэтому посмотреть на себя со стороны и получить свою «минуту славы» мы смогли каждый в своем доме. Попасть «в телевизор» в то время было большим событием! Вторым «лауреатским» бонусом был полет на самолете. Нас привезли в аэропорт «Ржевка», посадили в самолет, и мы совершили полет над Ленинградом! Восторг и еще один повод похвастаться перед сверстниками!

Не обошла стороной достижения оркестра и пресса. В местной газете «Заря коммунизма» Григорию Израилевичу была посвящена большая статья, которая познакомила читателей с этим замечательным человеком и которую я храню вот уже более пятидесяти лет. На пожелтевшей от времени фотографии наш оркестр и он, Григорий Израилевич Геер, музыкант, педагог, учитель, воспитатель и друг.

 

Впереди у меня было еще два года этой удивительной жизни с «музыкальным уклоном», но они быстро пролетели. И вскоре я покинул коллектив «по возрасту». Какое-то время, якобы «ненароком», я ещё заходил на репетиции, смотрел на незнакомых ребят и в душе завидовал им – у них было всё впереди, их ожидало так много всего интересного… А вскоре я уехал из Стрельны. И сейчас не могу вспомнить, когда заходил к Григорию Израилевичу последний раз, и совсем не уверен, сказал ли я ему на прощание слова благодарности. Скорее всего нет… Исправляю ошибку сейчас…

Спасибо Вам, Григорий Израилевич, за ту мудрость, которой Вы с нами делились, за знания, которые Вы нам дали, за культуру, которую Вы нам привили, за любовь, которой Вы с нами делились!

Спасибо! Я Вас помню!

Александр Старков